Неординарные преступники и преступления. Книга 5 - Алексей Ракитин

объясняли научную базу, положенную в обоснование экспертизы, но и демонстрировали на практике, что называется «вживую», порядок её проведения. И даже в конце XX столетия, рассказывая, например, о никому не известной тогда молекулярно-генетической экспертизе, криминалисты затрачивали несколько часов на разъяснение её теоретической базы и последовательности своей работы, демонстрировали заблаговременно подготовленные планшеты, наглядные образцы, видеозаписи и тому подобное. То есть адвокат Винсент, попросивший антрополога Дорси продемонстрировать свою работу на практике, был, что называется, в своём праве. Автор убеждён, что Дорси без колебаний согласился бы рассортировать предъявленные ему адвокатом кости, если бы только он действительно мог это сделать. Но он не мог! Дорси объективно не мог различить фрагменты костей различных млекопитающих.

Если кто-то станет читать современную литературу о «деле Лютгерта», то увидит, что выступление в суде Джорджа Дорси, скорее всего, будет характеризоваться в самой превосходной степени. Можно будет узнать, в частности, что это было первое выступление антрополога в суде, что 17 сентября 1897 года состоялось зарождение «криминальной антропологии», что молодой — всего 29 лет! — пытливый учёный с честью выдержал натиск маститого «адвоката Дьявола» Винсента и доказал несокрушимую прочность научного знания, однако… Однако к истинному положению вещей все эти [и им подобные] сентенции имеют отношение весьма малое. Истина же заключается в том, что Джордж Дорси имел в суде, выражаясь низким слогом, вид очень бледный и свою экспертизу представил неубедительно. От тотального разгрома и признания ненаучности сделанных им умозаключений его спасло лишь вмешательство судьи Татхилла, положившего конец перекрёстному допросу. Если случившееся и впрямь явилось рождением «криминальной антропологии», то его следует признать крайне неудачным.

Наконец, чтобы поставить точку в оценке всех научных экспертиз, проведённых в рамках расследования «дела Лютгерта», имеет смысл сказать несколько слов о взгляде на них с точки зрения современных естественно-научных представлений. Даже сейчас, когда технические возможности и теоретическая база, необходимые для проведения подобных экспертиз, возросли многократно, идентификация тех костных фрагментов, что были предоставлены учёным, представлялась бы делом весьма и весьма затруднительным. Любой современный антрополог скажет, что для определения видовой принадлежности наилучшим объектом является череп или его фрагмент, если такового нет, то задача крайне осложняется и становится весьма затруднительной. Крайне желательно иметь хотя бы одну полную кость [пусть даже маленькую!], а ещё лучше несколько костей. В «деле Лютгерта» не было и этого! Некоторую информацию мог бы дать спектроскопический анализ костных фрагментов, то есть изучение спектров их излучения при нагреве, поскольку набор химических элементов в костях травоядных животных и всеядных [каковым является человек] имеет сильные различия. У всеядных присутствуют тяжёлые изотопы, которых не может быть в костях травоядных. Но применение спектрального анализа имеет ряд серьёзных ограничений и годится не во всех случаях.

Внимательные читатели в этом месте наверняка припомнят другую антропологическую экспертизу, описанную в одном из моих очерков. Проводилась она в рамках весьма запутанного уголовного расследования исчезновения девочки и молодой женщины в первой половине 1970-х годов, в ходе которого подозрения сконцентрировались на некоем Дэвиде Мейрхофере. Этой неординарной истории посвящена моя довольно большая по объёму работа «Кто тихо ходит, тот густо месит», вошедшая в сборник «Неизвестные серийные убийцы. Хроники забытых уголовных расследований»[14]. В ходе расследования было обнаружено большое количество — более 1 тысячи! — мелких костных фрагментов, рассеянных и частично закопанных на площади около 25 кв. метров. Причём, как стало ясно в ходе многомесячной экспертизы, там находились как кости животных, так и человека. История эта отчасти напоминает «дело Лютгерта» в том отношении, что там также проводилось разделение костей на фрагменты (убийца пилил и рубил тела жертв) и их последующее сжигание. Тем не менее привлечённые к экспертизе антропологи Смитсоновского института смогли идентифицировать человеческие кости. Но следует ясно понимать, что в «деле Мейрхофера» успеху экспертизы способствовал не только значительно возросший к тому времени научно-технический потенциал, находившийся в распоряжении экспертов, но и тот факт, что в их распоряжении попало некоторое количество целых костей, в частности, 2 позвонка, фаланги пальцев и довольно крупные фрагменты тазовых костей. Именно это везение позволило экспертам однозначно доказать принадлежность по крайней мере части исследованных фрагментов биологическому виду homo sapiens sapiens. В «деле» же «Лютгерта» целых костей, как мы знаем, в распоряжении экспертов не было.

Подводя итог всему сказанному, можно констатировать, что даже с точки зрения современных естественно-научных представлений экспертиза по определению видовой принадлежности костей в «деле Лютгерта» представлялась бы весьма и весьма нетривиальной задачей. Автор не утверждает, будто современные специалисты в области судебной медицины, остеологии и антропологии не смогли бы определить их принадлежность, речь о другом: можно ли на самом деле верить тому, что с этой задачей справились эксперты в 1897 году?

Автор приносит извинение за подзатянувшееся отступление — мне оно кажется вполне уместным в контексте повествования — и считает необходимым вернуться к событиям 17 сентября 1897 года.

Закончив перекрёстный допрос Джорджа Дорси, адвокат Винсент обратился к судье Татхиллу с ходатайством об отклонении всей экспертизы по идентификации костей как субъективной и не опирающейся на научные критерии. Адвокат подчеркнул, что считает антинаучной не только «экспертизу и выводы Джорджа Дорси», но и Норвала Пирса. Реакция Татхилла оказалась вполне предсказуемой — судья без каких-либо объяснений отклонил ходатайство адвоката и заявил, что идентификация в материалах суда останется.

Закончив с научными экспертизами, сторона обвинения неожиданно заявила о желательности новых допросов фабричных сторожей Бялка и Одоровски. Это намерение выглядело крайне необычно и шло против правил, поэтому судья Татхилл попросил объяснить необходимость этих действий. Окружной прокурор Динан на голубом глазу заявил, что сторона обвинения подозревает существование романа между обвиняемым и горничной Мэри Саймеринг, которая часто посещала колбасную фабрику в вечернее время, провоцируя тем самым ревность Луизы Лютгерт, которая стремилась удалить горничную из дома. Таким образом, обвинение расписалось в своей полной несостоятельности, признав фактически необоснованность подозрений в отношении Кристины Фелдт, и выразило намерение повторно вернуться к обсуждению возможного мотива убийства Луизы Лютгерт.

Судья, разумеется, удовлетворил ходатайство главного обвинителя [кто бы сомневался!], но сам по себе «заход» на повторное обсуждение мотива означал то, что сторона обвинения признала своё эпичное поражение. Можно было сколь угодно долго делать хорошую мину при плохой игре, но повторные допросы главных свидетелей обвинения лучше всяких слов убеждали в неспособности обвинения выстроить внятную и обоснованную линию поведения на процессе.

Бялк и Одоровски вполне ожидаемо рассказали суду о том, как Мэри Саймеринг приходила по вечерам на фабрику и уединялась с хозяином в офисе Адольфа Лютгерта, и, отвечая на вопросы Динана, припомнили, что горничная в общении с владельцем фабрики позволяла себе откровенные фривольности, в частности, обнимала его за шею и даже целовала. В общем, легко и